Я слышу, как они за дверью стучат,
За окном я ощущаю их непристойный взгляд,
И нет мне покоя от них за стеной,
Даже в старой, грязной комнате сырой.
Ведь слышу я, как они говорят,
Что попал я в отель для странных, очень странных ребят.
А толстая женщина сводит с ума.
В ромашковом платье ходит она
За мной и всё время твердит:
«В чём же странность твоя?»
Она говорит:
«Ведь не можешь ты долго здесь находиться.
Странность твоя должна, должна проявиться».
Но не понял и я её тогда:
В чём же странность? В чём же странность моя?
И лохматый бродяга ходит за мной,
Словно тень, везде за спиной,
И даже ночью, где нет никого,
В номере слышу я его одного —
Низкий, старый, громкий хрип
Про странность мою всё время твердит.
И слышу я, как они стоят,
Про странность мою всё время шипят.
И подумал я от них уйти,
Но перед уходом решил извести...
Но они меня поймали,
В клетку старую загнали,
Словно зверя изучали.
Но вопросом всё пытали:
В чём же странность моя?
В чём же странность?
В чём же странность твоя?
За окном я ощущаю их непристойный взгляд,
И нет мне покоя от них за стеной,
Даже в старой, грязной комнате сырой.
Ведь слышу я, как они говорят,
Что попал я в отель для странных, очень странных ребят.
А толстая женщина сводит с ума.
В ромашковом платье ходит она
За мной и всё время твердит:
«В чём же странность твоя?»
Она говорит:
«Ведь не можешь ты долго здесь находиться.
Странность твоя должна, должна проявиться».
Но не понял и я её тогда:
В чём же странность? В чём же странность моя?
И лохматый бродяга ходит за мной,
Словно тень, везде за спиной,
И даже ночью, где нет никого,
В номере слышу я его одного —
Низкий, старый, громкий хрип
Про странность мою всё время твердит.
И слышу я, как они стоят,
Про странность мою всё время шипят.
И подумал я от них уйти,
Но перед уходом решил извести...
Но они меня поймали,
В клетку старую загнали,
Словно зверя изучали.
Но вопросом всё пытали:
В чём же странность моя?
В чём же странность?
В чём же странность твоя?
